gerasim.msg@gmail.com
juliagerasim@gmail.com
2020 | Oil on canvas | 90x120 cm
MOTHER
OF THE FOREST
OF THE FOREST
«Я знаю этот лес. И потому не могу смотреть, как его боль называют случайностью.»
В центре композиции — медведица, поднявшаяся на задние лапы, словно человек, вышедший к зрителю не для угрозы, а для свидетельства. Её фигура — образ Матери леса: древней, терпеливой, раненой. Один бок обожжён — след огня, который не различает, где природа, а где вина человека.
Пространство вокруг затянуто дымом. Огонь, разрастающийся в глубине, не выглядит случайной стихией — он читается как результат накопленного выбора. На переднем плане — пни, немые, но красноречивые. Они становятся ключом к происходящему: причина пожаров здесь не в жаре и ветре, а в заранее принятом решении уничтожать, освобождая территорию под вырубку.
Ворон — традиционный символ кармы — присутствует как наблюдатель и судья, напоминая, что у каждого действия есть последствия, даже если они приходят не сразу. Медведица смотрит прямо, без агрессии и без мольбы. В её взгляде — усталость, достоинство и знание того, что боль леса давно перестала быть только болью природы.
Картина обращается не к страху, а к ответственности. В интерьере она становится сильным смысловым центром — работой, которая не украшает пространство, а заставляет его говорить.
Пространство вокруг затянуто дымом. Огонь, разрастающийся в глубине, не выглядит случайной стихией — он читается как результат накопленного выбора. На переднем плане — пни, немые, но красноречивые. Они становятся ключом к происходящему: причина пожаров здесь не в жаре и ветре, а в заранее принятом решении уничтожать, освобождая территорию под вырубку.
Ворон — традиционный символ кармы — присутствует как наблюдатель и судья, напоминая, что у каждого действия есть последствия, даже если они приходят не сразу. Медведица смотрит прямо, без агрессии и без мольбы. В её взгляде — усталость, достоинство и знание того, что боль леса давно перестала быть только болью природы.
Картина обращается не к страху, а к ответственности. В интерьере она становится сильным смысловым центром — работой, которая не украшает пространство, а заставляет его говорить.
В центре композиции — медведица, поднявшаяся на задние лапы, словно человек, вышедший к зрителю не для угрозы, а для свидетельства. Её фигура — образ Матери леса: древней, терпеливой, раненой. Один бок обожжён — след огня, который не различает, где природа, а где вина человека.
Пространство вокруг затянуто дымом. Огонь, разрастающийся в глубине, не выглядит случайной стихией — он читается как результат накопленного выбора. На переднем плане — пни, немые, но красноречивые. Они становятся ключом к происходящему: причина пожаров здесь не в жаре и ветре, а в заранее принятом решении уничтожать, освобождая территорию под вырубку.
Ворон — традиционный символ кармы — присутствует как наблюдатель и судья, напоминая, что у каждого действия есть последствия, даже если они приходят не сразу. Медведица смотрит прямо, без агрессии и без мольбы. В её взгляде — усталость, достоинство и знание того, что боль леса давно перестала быть только болью природы.
Картина обращается не к страху, а к ответственности. В интерьере она становится сильным смысловым центром — работой, которая не украшает пространство, а заставляет его говорить.
Пространство вокруг затянуто дымом. Огонь, разрастающийся в глубине, не выглядит случайной стихией — он читается как результат накопленного выбора. На переднем плане — пни, немые, но красноречивые. Они становятся ключом к происходящему: причина пожаров здесь не в жаре и ветре, а в заранее принятом решении уничтожать, освобождая территорию под вырубку.
Ворон — традиционный символ кармы — присутствует как наблюдатель и судья, напоминая, что у каждого действия есть последствия, даже если они приходят не сразу. Медведица смотрит прямо, без агрессии и без мольбы. В её взгляде — усталость, достоинство и знание того, что боль леса давно перестала быть только болью природы.
Картина обращается не к страху, а к ответственности. В интерьере она становится сильным смысловым центром — работой, которая не украшает пространство, а заставляет его говорить.
